По рассуждению человеческому.
Редьярд Киплинг.
The Manner of Men, сб. Limits and Renewals (1932).
Пер. Crusoe.
По рассуждению человеческому,
когда я боролся со зверями в Ефесе, какая мне польза, если мёртвые не
воскресают?
Станем есть и пить, ибо завтра умрем! (1Кор. 15:32)
Выкрашенный киноварью топсель,
яркое пятнышко на горячей синеве, выдал в ней испанскую корбиту - судно-зерновоз
- уже за час до прибытия к марсельскому молу. Там грот взяли на гитовы, на носу
выставили шпринтовый парус, а на корме – косой, и она проделала путь через
гавань до причальной стоянки с грацией дамы под вуалью, ходящей по рынку. Сигналы
труб поведали порту её имя. На борт поднялся пожилой, крючконосый Инспектор:
ему должно было проверить: не пострадал ли груз в пути с Юга; и главный
корабельный кот стал ходить и тереться об ноги своего капитана, когда отдраили ахтерлюк.[1]
- Если он весь такой – хмыкнул
Инспектор – вам лучше вернуться за мол и утопить всё это.
- Пустяк – ответил капитан. –
Испанский хлеб всегда немного греется. Они жнут его совсем сухим.[2]
- И какая жалость, что вы не
сохранили его таким. Это что – лужок? пастбище?
Инспектор указал вниз. Куча зерна
покрылась чахлым покровом зелёной поросли из-за протечек палубного настила
вкупе с тёплой погодой.
- Оно и к лучшему – бесстыдно
заявил капитан. – Для пущей водонепроницаемости. Снимите сверху на два дюйма,
найдёте чистейшее зерно.
- Я лгал так же, когда был в
вашем возрасте. Вы, случаем, не забыли принять балласт?
Молодой испанец вспыхнул, но
сдержался.
- Мы, случаем, приняли балласт
под моим личным надзором. Свинцовые чушки и медную руду в мешках.
- Не знал, что в Риме так любят
раздавать хлеб с ярь-медянкой. Но – как вы сказали?
- Пытаюсь сказать вам, что зерновые
выгородки у меня плотные, два дюйма каштанового дерева, с настилом, и обложены
кожей.
- То есть вы добавили к грузу
африканские кожи, взятые лично вами?[3]
- А что вам за дело? Мы выгружаемся
в Остии, не здесь.
- Так написано в бумагах. А чем
же это вы набили бортовые отсеки?
- Обезьянами! Обрезанными
обезьянами – навроде вас!
- Юнец! Отлично, если вам не в
тягость выслушать совет старой обезьяны, то слушайте: если вы в следующий раз набьёте
боковые отсеки шерстью и вобьёте в неё более товара, чем ей полезно, дайте ей
обвязку до выхода - стяните канатами через киль. Понимаю, некрасиво входить так
в порт Остии, но это спасёт палубы от выпучивания – худшего, чем сейчас.
Настил и ватервейсы вокруг
ахтерлюка немного приподнялись, отрицать было невозможно. Капитан потерял
терпение.
- Знаю я ваше семя – забушевал
он. – Всё лето слоняетесь по причалам за деньги Цезаря, суёте свои еврейские
носы в чужой бизнес, а когда дует с севера – крючитесь у своих жаровен, а мы,
шкипера, неделями ждём вас под ветром!
- В точку! Теперь я человек
именно такого сорта – ответил другой. – Так, теперь отдрай мне шканцевый люк!
Когда он поднял указующую руку,
упавший рукав открыл широкий золотой браслет с тремя вертикальными выемками:
такие носили одни лишь капитаны дальнего плавания, исходившие все три моря:
Среднее, Западное и Восточное.
- Боги! – капитан отдал поклон. –
Я подумал, что вы…
- Еврей, разумеется. Достаточно
долго ходишь в Восточные порты, чтобы распознать Красного Финикийца – когда
видишь такого?
- Я опознался – вы уж простите
меня, отец мой! – пылко ответил испанец. - Её надводную часть несколько
распёрло. Попали в трёхдневную непогоду. Я думал обвязать её у Островов, но
обвязка сильно замедляет ход – а кто хочет испортить хороший рейс?
- Кому ты говоришь это! –
Инспектор пристально, словно задумчивый пеликан, осмотрел молодого человека, щуря
глаза в ороговевших от солнца и соли веках. – И, если ты решишь наложить
обвязочные тросы завтра, я помогу найти людей здесь, в порту. Такая работа не
для открытого моря. Теперь! Грот-люк, отдраивай! … Так я и думал. Ей нужна
добавочная распорка за фок-мачтой. – Он кивнул одному своему подчинённому; тот
поспешил на причал, к гревшемуся на солнышке зачаленному сторожевому судну: крепко
выстроенной униреме, одиннадцать вёсел в ряду, с коротким ударным тараном; ей
надлежало останавливать беспорядки в порту и пиратство в прибрежных водах.
- Кто там командир? – спросил
капитан.
- Мой старый товарищ по кораблю,
Сулинус - человек Реки.
В Средиземноморье (Нил всегда
назывался своим именем) одна лишь река не нуждалась в иных поименованиях –
мудрёный эстуарий Дуная – в тех местах, где его замысловатая дельта входит в
Чёрное море. Молодой человек поднял брови в изумлении.
- Не в родстве ли он с тем
Сулинором из Томы, кто имел дело с живым мясом[4]
– и Свободной Торговлей[5]?
Мой дядя говорил мне о нём. Он называл его Манго.
- Он самый и есть; был моим
вторым в зерноторговле, в последние пять рейсов: ему стало слишком жарко на
Понте Эвксинском. Теперь он на Флоте… Но ты знаешь своё судно лучше меня. Где,
думаешь, удобнее поставить распорку?
Капитан пустился в объяснения;
тем временем, по сходням взошёл огромный плосколицый дак в короткой морской
кирасе; он отчётливо отсалютовал бюсту цезаря на кормовом возвышении, и спросил
у капитана его имя.
- К примеру, Батикус – ответил
тот.
Все рассмеялись; море, где
римляне обитают с иноземцами, смывает многие имена, данные на берегах.
- Трудность моя в том… - начал
Батикус, и они составили комитет, прозаседавший не менее часа. По окончанию, он
повёл их на корму, где был уже растянут навес и приготовлены вино, фрукты и
свежая вода с берега.
Они выпили за богов Моря,
Торговли и Фортуны, опростали за борт малые жертвенные чаши и устроились для
свободной беседы.
- Обвязка – работа на полный
день, если делать как следует – сказал Инспектор. – Манго, ты сможешь выделить
достаточную для дела партию работников на завтра, к рассвету?
- Будь уверен – для тебя,
Красный.
- Я беспокоюсь о пшенице –
отрывисто бросил Квабил – ему претила преждевременная фамильярность.
- Полное столование и вино –
предложил испанский капитан.
- Годится! Не возвращай их
слишком нагруженными. К слову – Сулинор поднял чашу к глазам – где ты взял это
вино, испанец?
- На наших Островах (Балеарских).
Оно вам по вкусу?
- Да. – большой человек расстегнул
латный воротник, официально обозначив переход в неофициальный статус.
Они говорили в духе морского
единства, ибо если каждая местность в Средиземноморье надсмехается над другими,
то все едины в вышучивании сухопутных, дубинноголовых римлян с их
неповоротливыми бюрократами.
Сулинор рассказал, как однажды, в
непогожий день, доставлял Префекта порта в форум Юлии[6]на встречу с
дамой и в каком прискорбном виде тот прибыл на берег.
- Да, - ухмыльнулся Квабил - Рим
господствует чванливо – но до линии прилива.
- Если Цезарь однажды выйдет со
мной на патрулирование – сказал Сулинор – он, верно, поймёт, что в мире есть
такая вещь, как Флот.
- И тогда он отправит на корабли
римских офицеров из хороших семей – ответил Квабил. – Будь благодарен за то,
что тебя оставили в покое. Ты последний человек в мире из тех, кто могут желать
встречи с Цезарем.
- Предпоследний – сказал Сулинор
и засмеялся; засмеялся и Квабил.
- Это шутка? – спросил испанец.
Сулинор объяснил:
- У нас был пассажир, желавший
увидеть Цезаря - в последнем нашем плавании. Это стоило нам всего судна и всего
груза. Вот и всё.
- Он был колдун – накликал бурю?
- Всего лишь еврейский философ.
Но он должен был увидеть Цезаря. Он так и сказал: я должен - и на пути к Цезарю
утопил нашу «Айрену».
- Будем справедливы – сказал
Квабил. – Я не люблю евреев – они лгут так же искусно, как и мой собственный
народ – но я потерял судно из-за Цезаря. – Он повернулся к Батикусу. – Два года
назад, в нашем конце света прошло объявление: Цезарь желает, чтобы восточные
зерновозы ходили всю зиму, и что он покроет потери. Ты слышал об этом, юноша?
- Нет. Все наши перевозки
прекращаются в сентябре. Побьюсь об заклад: Цезарь так и не заплатил вам. Как
поздно вы вышли?
- Я вышел из Александрии в канун
равноденствия[7]
- нагрузившись так, что шёл по уши в рассоле, с египетским зерном – наполовину
с голубиным помётом – и обычной партией греческих торговцев с их женщинами. На
второй день меня перехватил юго-западный ветер. Я пошёл наперерез, к ликийскому
берегу, и укрылся в Ликийских Мирах, ожидая, когда ветер позволит мне вернуться
на обыкновенный зерновой маршрут.
Квабил, как подобает моряку,
иллюстрировал свой рассказ, двигая по столу финики и оливковые косточки.
- Ветер, как я и думал,
переменился на северный, и я отправился в путь. Ты помнишь, Манго? Я уже
снимался с якоря, когда ворвался отчаянно гребущий ликийский патрульный корабль
с приказом из Рима к нам: ждать почтовое из Сидона с заключёнными и офицерами.
Матерь Карфагенская[8],
я проклял их!
- Нехорошо ругать римский Флот. Они
ходят круто к ветру, эти ликийские корабли! И быстрые. Они охотились за мной.
Никогда не думал, что стану командовать таким – вполголоса сказал Сулинор.
- А теперь я скажу о течи сквозь
мои палубы, молодой человек. – Квабил строго посмотрел на Батикуса. – Наш рывок
на север напряг её, и мне надо было обвязаться ещё в Мирах. Одни боги знают,
отчего я так не сделал! Я подготовился к приёму заключённых: установил кольца
для кандальных цепей в канатной кладовой. Я даже выложил тросы для обвязки на
палубу – и затем это помогло нам выиграть время – но именно то, что я должен
был сделать, я не сделал.
- Хвала богам! – засмеялся
Сулинор. – По их велению наш маленький философ захотел увидеть Цезаря – по
своим делам и за наш счёт.
- Зачем он хотел встретиться с
ним? – спросил Батикус.
- Насколько я понял от него и от
центуриона, он желал спорить с Цезарем – насчёт философии.
- Так он был заключённым?
- Политически неблагонадёжный -
имел еврейскую склонность к трактованию законов – Квабил перехватил разговор. –
Приказа заковать в цепи не было[9].
Мелкое дело, но – но, кажется, он нашёл в этом способ путешествовать повсюду.
Он столовался с нами[10].
- И с ним стоило беседовать,
Красный – сказал Сулинор.
- По твоему мнению; но он имел
женскую привычку принимать тон и повадки того, с кем разговаривал. Итак – на
чём я остановился…
Последовал иллюстрированный обзор
трудностей, павших на них после выхода из Мир. Осенние ветра всегда склонны
сильно отклоняться к западу, и «Айрена» ковыляла сквозь них до самого Книда.
Затем ветра приняли северное направление, и они смогли пройти Додеканезские
острова к оконечности Крита; обошли её и пошли вдоль южного берега.
- И снова, переменными галсами,
как мы шли от Мир до Книда, – скорбно сказал Квабил. – Я более не осмеливался
упорствовать. В моём распоряжении оставались все уголки Тунисского залива.
Наконец, мы добрались до Фэйрхевена – вот тут, отмечу пробкой. Я брал на себя
ответственность до последнего, но в такой крайности обязан был собрать
корабельный совет и поставить на голоса вопрос о зимовке в гавани. Наверное,
эти морские законы хороши для малых лодок и возящих птицу каботажников, но для
океана, они – детский лепет.[11]
- Я никогда не дозволяю такого
при моём командовании – спокойно сказал Батикус. – Трусы принимают обязательное
к исполнению решение, а вина во всём – на капитане.
Квабил бросил на него быстрый
взгляд. Сулинор воспользовался паузой.
- Мы стояли в гавани, сам понимаешь.
Так что вмешались греки и высказались за то, чтобы мы остались там, где стоим.
Я взялся объяснить им, что место открыто всем ветрам, и, если сильно задует, мы
должны будем перебраться на берег.
- А я – перебил Квабил с широкой,
мрачной улыбкой – советовал прорываться в Финик, вокруг мыса, всего лишь сорок
миль через залив, держа в уме то, что если смогу обвязать её там, смогу позже –
если смогу – вытащить её на хороший ветер и дойти до Сицилии. Но прежде
обвязать. Она стала слишком много разговаривать – как мы сейчас.
Сулинор демонстративно растёр
запястье.
- Она стала самым сквернословным
старым грубияном в целом море – пробормотал он.
- Она могла держаться в пределах
шести румбов к любому ветру – возразил Квабил, и поспешил продолжить: - Отчего
Павел голосовал вместе с этими греками? Он же сказал мне, что мы пожалеем, если
покинем гавань.
- Всякий пассажир скажет так,
когда из-за борта хлещет вода – рассудил Батикус.
Сулинор наполнил чашу и, прежде
чем опорожнить её, посмотрел через край на собеседников, сдвинув светлые, как у
ребёнка, брови.
- Только не Павел. Он не ведал
страха[12].
В этом он был сильнее меня. Однажды, в утреннюю вахту, когда мы шли около
Островов, я толковал с ним о крое нашего грота – и он говорил правильно – парус
брал слишком много ветра на фордевинде – а потом он собрался помыться перед
молитвой. Я сказал ему: «Вижу я, что ум в твоей маленькой голове – словно
забухтованный канат: есть начало и конец, и каждый виток на своём месте, Павел.
К месту ли спросить: чем ты занимаешься на берегу?» И он ответил: «Я был ловец
человеков – и Бог простил меня; а теперь, когда я думаю, что бог просил меня, я
снова ловлю человеков». А потом он стянул рубаху через голову, и я увидел его
спину. Тебе приходилось видеть его спину, Квабил?
- Думаю да – в то последнее утро,
когда мы все были голыми, но не запомнил.
- А я не забуду! На ней были
полновесные, отчётливые следы ликторских розог; и перекрёстное еврейское
бичевание, словно решётка; и пара шрамов от ножа; и ещё, кроме этого всего
–следы звериных клыков: старые, зарубцевавшиеся, стянувшие кожу. Я решил, что
он, верно, имел дело со Зверями. И что бы он ни натворил, он полновесно уплатил
за это. Я смотрел и дивился – что за грехи за ним? – когда он сказал: «Нет; я
ловлю людей не так, как ты». «Твоё дело – ответил я – но с такой спиной я не хлопотал
бы о встрече с Цезарем. Я не хотел бы слушать, как ревут на арене Звери, желая
меня». – «Что-ж, возможно, однажды я услышу и это» - ответил он и приступил к
омовению; и, затем, …. Что это, зачем эти девушки вышли в такую рань? А,
вспомнил!
По гавани пошла музыка, выплыла
лодка, украшенная венками, с большой компанией арлезианок[13]. Со стапеля
скользила трирема с длинным тараном: трубы приказывали гребцам сушить вёсла.
Когда она сошла в воду, хрмпф-хрмпф её вёсел в портах напомнил Сулинору, как он
высказался, топот слона, ищущего жертву в цирке.
- Здесь ей сменили мачту. На
Форуме Юлии нет хорошего, прочного дерева – Квабил объяснил Батикусу. – Девушки
провожают её.
Галера поравнялась с лодкой,
скамьи подняли вёсла, девичьи голоса разносились по спокойной в этот час воде
гавани.
Уходят в море корабли на полных парусах
И сокрываются из глаз, и слёзы на глазах
Пройдут они кольцом морей, уйдут за самый край
Ты имени мне не сказал – до гроба жду, прощай.
- И мы думаем, что так оно и есть
на самом деле – вполголоса заметил Батикус.
- Хорошее дерево – рассуждал
Квабил наблюдая, как военный корабль проходит гавань, держа курс на остров. –
Но длиннее нужного на десять футов. Эти триремы, они как птичьи клетки.
- Хвала богам, что я теперь не
пою в таком же хоре – пробормотал Сулинор. Они услышали вскрики гребцов:
трирема вышло на открытую воду, скамьи перешли на короткий гребок.
- Надеюсь, однажды найдётся
способ уберечь грот-мачты от растрескивания. – Батикус посмотрел на
собственную, обтянутую медными полосами.
- Ещё один повод для обвязки, сын
мой – сказал Квабил. – Я собрался обвязаться тем же утром в Фэйрхевене.
Помнишь, Сулинор? Я приказал проверить канаты вечером, накануне. Мой промах!
Никогда не говори «завтра». Боги слышат это. А затем пришёл зюйд, нежный, как
шёлк. Всё что нам было нужно – проскользнуть вокруг мыса до Финика – и
оказаться в безопасности.
Батикус сделал некоторый
сдержанный жест, и Квабил, заметив это, прервался.
- Отец – молодой человек развёл
ладони в извинении – не тот ли это лживый ветер, что исходит от горы Ида? Он
приходит с рассветом, а потом…
- Зачем ты говоришь это мне! Мы
огибали мыс, на палубе было, как на ярмарке (предполагался лишь полудневной
переход), и затем, с груди Иды на нас рухнул в полной силе северо-восточный![14] Спешить? Что-то
ещё? Мне нужно было убежище, чтобы привести её в порядок. По ветру, всего в
нескольких милях лежит Гавдос; но выдержит ли моя старушка при том, что уже
перенесла? Я не был уверен.
- Она справилась – Сулинор снова
растёр запястье. – Мы повели на буксире нашу длинную лодку с половинной
загрузкой[15].
Я немного поработал рулём в тот день.
- Какие паруса вы поставили –
требовательно спросил Батикус.
- Никаких – а надо бы было вдвое
меньше. Но она слушалась руля, когда Сулинор просил её, и мы, в целости
приковыляли в тихое место у острова. Я сказал или нет, что мои обвязочные
канаты остались на палубе?
Батикус кивнул. Квабил пустился в
разъяснение того, что предпринял; он говорил пространно, во всех подробностях,
описывая каждую деталь и каждое устройство. – Наступили сумерки – с великим
волнением говорил он – но я не решился прервать работы. А затем мы притянули
лодку к борту, вычерпали воду – как нам это удалось? - подняли её, надрываясь,
на борт, и принайтовали к палубе. Видели бы вы, что творилось на борту![16]
- Паника? – спросил Батикус.
-Отчасти. Но мы вовремя достали
кнуты. Центурион – Юлиус – дал нам в помощь солдат.
- А как вели себя заключённые? –
юноша продолжил расспросы.
Ответил Сулинор.
- Даже когда человек едет на
заклание к Зверям, ему не нравится тонуть в кандалах. Они пытались вырвать
кольца своих цепей из шпангоутов.
- Я опустил грота-рей на палубу –
продолжал Квабил. – Немного облегчил её. Они кричали, а потом умолкли – ведь
так?
- Так и было – ответил Сулинор. –
Павел спустился вниз и объяснил им, что опасности нет. И они поверили ему! Эти
отпетые поверили ему! Он попросил у меня ключ, чтобы отомкнуть им ножные
кандалы и успокоить их. «Я терпел такое же прежде – сказал он – но они, там,
внизу, не имеют привычки. Дай мне ключи.» Я ответил, что приказания давать ему
какие-либо ключи не было; и посоветовал приготовиться к тому, чтобы держаться
так около недели, потому что мы в руках Богов. «А когда мы не в их руках?» -
спросил он, и посмотрел на меня, как старая чайка, спокойно сидящая на кормовом
ограждении в самый разгар шторма. Ты знаешь этот взгляд, испанец?
- Ещё бы!
- - К тому времени – Квабил
возобновил рассказ – мы уже дрейфовали от Гавдоса, и нам оставалось лишь
молиться и бежать, опережая валы, грозящие рухнуть на корму. И всё же, я смог
бы дойти до Сицилии при хорошей удаче. Что до шторма, видал я и худшие, но
ветер не менял направления ни на румб, понимаете? Он подхлёстывал нас, как
измождённого вола.
- Какие-нибудь ориентиры? –
спросил Батикус.
- За десять дней ни единого
намёка.
- Почти две недели – поправил его
Сулинор. – Мы очистили палубы от всего, кроме якорей с цепями, и правили в
шесть рук. Казалось, она слушается руля – время от времени. Да, только это меня
и утешало.[17]
- Как это принимал ваш философ?
- Как та самая чайка, о которой я
говорил. Он был с нами – но снаружи всего. Ты никогда не ладил с ним, Квабил?
- Признаю. Под конец я стал
бояться. Мне не положено выказывать страха, но так было. А он просто не ведал
страха, хотя я знал, что он понимает в нашей беде так же, как и я. И когда я
видел, что он пытается – да… - приободрить меня, я злился, и он отступался.
Снова, как женщина. Ты ведь много говорил с ним, Манго?
- Много. Когда я стоял у кормила,
он влезал ко мне на помост, при том, что трапы на нижней палубе прыгали и
шатались с размахом в фут, а шпангоуты стонали, как человек, подмятый Зверем.
Мы разговаривали, прерываясь временами – вода то и дело окатывала нас из
шпигатов: тогда мы старались удержаться и замолкали. А потом говорили снова. О
чём? О! Короли и Столицы, Боги и Цезарь. Он был уверен в том, что встретиться с
Цезарем. Я сказал, что по моему опыту за теми, кто беспокоит Вышестоящих – он
указал рукою поверх тента – посылают со всей поспешностью.
- А ты не понял так, что ему не
интересен ты, как ты сам, но что ему что-то нужно от тебя? – хмыкнул Квабил.
- Евреи по большей части такие –
как и все финикийцы – ухмыльнулся Сулинор. – Но что он мог и надеяться получить
от кого-то? Все мы были приговорены. Ты сам сказал это, Красный.
- Было - когда я совсем изнемог.
Но в прочем я знал, что при удаче смогу дойти до Сицилии! Но я разбился – мы
разбились. Да, мы были готовы – и ты тоже – к Мокрой Молитве.
- Как это принято у вас? –
спросил Батикус, ибо все люди странно озабочены ритуалом бракосочетания со
Смертью.
- У нас, на Реке – вызвался
сказать Сулинор – мы говорим: «Я уснул; проснусь и снова возьмусь за весло».
- Так. А в нашей части света мы
кричим: «Боги, судите меня не как Бога, но как человека, убитого Океаном». –
Батикус посмотрел на Квабила, и тот ответил, поднимая чашу: «Мы, финикийцы,
говорим: ‘’Матерь Карфагенская, возвращаю весло’’. Но это уже перед самым
концом». Он стал утирать бороду, передав Сулинору очередь разговора.
- Да, мы уже были готовы к
Молитве, когда – вспомни, Квабил, - он вскарабкался по трапу и сказал: «Не
нужно взывать к тому, чего не будет. Мой Бог послал мне уверение в том, что я
встречусь с Цезарем. И вдобавок он обещал мне все ваши жизни. Слушайте! Ни один
человек не будет потерян». А Квабил спросил: «Но моё судно?» - тут Сулинор
снова ухмыльнулся.
- Истина. Я и не думал о
проклятых пассажирах – подтвердил Квабил. – Но он сказал так, словно моя
«Айрена» значила не больше корзины для фиг: «О, ну она где-нибудь уйдёт на дно
– так он сказал – но ни единой жизни не будет потеряно. Примите это от меня, слуги
Бога Единого». Умалишённый! Сумасшедший, как колдун на рынке в базарный день![18]
- Нет – сказал Сулинор. –
Сумасшедший обещал бы тихую гавань и обильную еду. Я и сам – было дело –
раздавал такие утешения.
- Помимо прочего – сказал Квабил
– он попросту произнёс то, что и так долгое время было в моём соображении. Я не
имел никаких способов понять, куда нас несёт, но мы, определённо, могли
удариться во что-то. Затем он ушёл рассказывать свои камбузные байки команде. Я
не видел в этом вреда, иначе остановил бы его.
Сулинор кашлянул и сказал
врастяжку:
- Не думаю, чтобы кто-то мог
остановить Павла в том, что он вознамерился сделать. Но забавно, что при смене
вахты, я –
- Нет, я! – возразил Квабил.
- Пусть и так, Красный. Кто-то из
нас почуял, что море переменилось. Оно стало танцевать, спотыкаясь и
подскакивая. Ты поймёшь, испанец. А затем – должен сказать, что Квабил,
полумёртвый человек – сообразил превосходно.
- Я капитан, поднявшийся из
боцманов, и не стыжусь этого. Я пошёл бросать лот. (В чёрную ночь и ливень
стоял стеною!) Первый заброс встревожил меня, и я велел Сулинору очистить место
и приготовиться отдать якоря с кормы. А после второго – глубина падала, словно
мы въезжали на слип – я кинулся поднимать всех, и мы отдали и становой, и
запасной, и плавучий.
- Он хотел сбросить и верп, но я
остановил его – сказал Сулинор.
- Я должен был остановить её! Мы
чуть не оторвали ей корму, но сумели удержаться. И повсюду я видел буруны и
слышал, как высокие валы бьются о скалы. Мы попали в ловушку![19] Но наши люди
были голодны, мокры, полумёртвы после этих десяти дней, а берег был так близко.
Им было этого достаточно. Они не терпели промедления с высадкой; и мог ли я
позволить им утонуть, когда спасение было уже рядом? Паника? Я поговорил с
Юлием, и его солдаты (отдадим Риму должное) учили их, пока я не стал слышать
свой голос, повторяющий приказы. Но, на самой заре, некоторые из команды
сказали, будто Сулинор велел им положить в шлюпку верп.
- Я позволил им вывалить шлюпку -
согласился Сулинор. - Я подумал, что их судьба послужит для остальных предостережением.
Но Павел сказал мне, что его Бог обещал ему жизни этих людей в числе остальных,
и любое частичное принесение в жертву испортит удачу. Итак, как только шлюпка
коснулась воды, я обрубил канат прежде, чем люди сели в неё. И она пошла на дно
– разбилась – через десять минут.[20]
Вы смогли понять, где оказались?
– спросил Квабила Батикус.
- Да - как только я разглядел
людей на берегу. Они были моей породы – с некоторыми изменениями. Финикийцы по
крови. Это была Мальта – один день хода из Сиракуз, где я был бы в
безопасности! Да, Мальта и моя овсянка в трюме. Хороший порт для выгрузки, да?
Все засмеялись, потому что Мальта
по-иному называется, «Мелита», а слово «мелита» означает размазню.
- Море бурлило вокруг, я пытался
найти верное направление. Но глаза разъела соль, меня мотало, как пьяного.
- И ты действительно от души
напился через каких-то полтора часа, Красный!
- Хвала Богам – и заодно твоему
любимцу Павлу! Этот маленький человечек пришёл ко мне на фордек, воркуя, как
голубь и принёс краюху хлеба, солёной рыбы и вина – хорошего, молодого вина.
«Ешь – сказал он – и дозволь поесть своим людям. Ничто им не грозит, разве что
ещё помокнут. И не заметят этого, если будут сыты. Отныне можешь не сомневаться
в себе – сказал он – сегодня ты будешь всё делать правильно. Ты поручен мне». И
удалился, пошёл к Сулинору.
- Так и было. Он пришёл ко мне –
с хлебом, и вином, и окороком – и это было хорошо! Но поначалу он сказал над
всем этим слова и простёр руки в мокрых рукавах.[21] Я спросил: не
маг ли он? «Боже сохрани – ответил Павел. Я настолько низко пал, что не
воздержался от прикосновения к мёртвой свинье». Он не любил свинину, это
обыкновенно для еврея. Когда люди разбили твою кладовую, тогда или после,
Красный?
- Мне было недосуг следить за
ними – хмыкнул Квабил. – Я знаю, что они гребли из моих запасов обеими руками, а
вина взяли вдвое своей вместимости. Нам было важно только одно – глубина.
Теперь я покажу, как мы встали – Квабил смочил палец в вине и нарисовал на
столешнице неровную петлю. – Рифы – смотри, сын мой – и мель с подветра; что-то
похожее на мыс виднелось по правому борту; и, впереди нас, тупик залива с
прибойными валами, бьющими, как молот Циклопа. Войти туда мы могли лишь чудом.
Единственным шансом оставался мыс, а она припала к воде, как заморённый
верблюд. И каждый фунт веса, на какой я мог бы облегчить её, значил лучший,
ближайший подход к земле для высадки. Я поговорил с Юлием. Он меня понял. «Я
удержу порядок – сказал он. – Ставь пассажиров на разгрузку зерна, пусть они
работают столько, сколько нужно для нашего спасения, по твоему суждению».
- И эти александрийские торгаши
действительно работали? – спросил Батикус.
- Никогда не видел такой скорой
разгрузки. Время пришло. Ветер становился шквалистым, ливень поднимал море. Я
выбрал место на берегу, по виду не столь смертельно опасное как остальное в
обзоре, и решил идти туда на шквале, на штормовом кливере – и, если она
послушается руля, до того, как похоронит нас, уговорить её немного уклониться
направо, где вода выглядела немного лучше. Я установил фок, поставил шпринтов
вдоль судна, как это делают при отплытии; велел Сулинору рубить по команде цепи
и сразу же опустить рули; дождался порыва шквала; выставил шпринтов, и мы
пошли.
Сулинор немедленно подхватил:
- Я поставил двоих с топорами на
каждую цепь, и по одному на каждый рычаг подъёма руля; и, поверьте мне, когда прозвучала
дудка Квабила, оба топора опустились и поднялись прежде, чем концы цепей
свистнули в воздухе! Она прыгнула, как пришпоренная корова! Она пошла. Она
переломилась. Думаю, вал поднял её и обогнал. Она пошла вниз; вал упал на
корму. Корма разломилась под моими ногами, все наши внутренности вывалились
наружу, как кишки человека, выпотрошенного лапою льва. Я прыгнул к носу и
сказал Квабилу, что от всего, что было за шканечным люком остались одни щепки,
а он прокричал: «Пустое! Смотри, как славно я направил её!»[22]
- Именно так. То, что я принял за
мыс по правому борту, оказалось, объясню тебе, отдельным островком, и море
бурлило между ним и главным берегом. И когда мы сузили, закупорили протоку,
понял? - вода поднялась и дала нам подушку в четыре-пять лишних футов. Я попал
в точности в нужное место.
- Божий промысел, полагаю. Мы
начали гнать людей на нос, пока нас не разнесло в щепки. Ты согласен, что Павел
помогал нам, Красный?
- Полагаю, он помогал старушкам,
но тут случилось так, что сам он попал в переплёт вместе со своей собственной
братией.
- И это было – сказал Сулинор. –
Некоторый дурак, унтер, сообразил, что заключённых надо перебить, если они, по
виду, решаются на побег; и он выбрал именно тот момент и место, чтобы
выслужиться перед Юлием – и обнажил меч[23].
Вообразите смертельную охоту за сотней заключённых на палубе! Это хуже, чем
арена со Зверями.
- Но Юлий видел – он видел это –
раздражённо сказал Квабил. – Я слышал, как он велел своему человеку не быть
глупцом. Они не могли убежать дальше берега.
- И как ваш философ принял это? –
спросил Батикус.
- Обыкновенно – ответил Сулинор.
– Но, понимаешь ли, он и я неделями запускали пальцы в одну миску, а на Реке
это некоторое обязательство между мужчинами.
- В моей стране так же – сказал
Батикус с некоторой чопорностью.
- Так что я вынул кинжал – на
случай спора. Я всегда отвечаю железом на железо. Но он сказал: «Убери это.
Просто они немного боятся». – «А сам ты?» - спросил я. «Боюсь ли? – ответил он
– быть убитым, ты об этом? Нет. Ничто не повредит мне, пока я не увижусь с
Цезарем». И он пошёл успокаивать закованных (некоторые успели сойти с ума) пока
не пришёл приказ сковать их по пяти и дать им шанс. Местные перебросили через
пролив цепь, и вывели их на берег, по грудь в воде.[24]
- И ни один не погиб. Словно
прошли по молу – возгласил Квабил.
- Не совсем так. Но он обещал,
что ни один не утонет.
- Как это стало возможно – при
том, куда я загнал судно – в шквал, в шторм, в поднявшейся воде?
- А удалось ли спасти хоть что-то
из имущества?
- Ни клочка, ни щепки, сын мой. У
нас было время для поиска. Мы остались на этом острове до первого весеннего
корабля, шедшего в римский порт. В ту зиму никто не дошёл до Остии.
- И, разумеется, Цезарь заплатил
вам за судно?
- Я не подал требования. Я
понимал, что это безнадёжно; и Юлий, знающий Рим, не посоветовал обращаться к
властям. Он сказал, что Павел поступает ошибочно. И, полагаю, именно оттого,
что я не тревожил их, и потому, что немного понимаю в морских делах, мне
предложили должность Инспектора в этом порту. Не доходная должность – но я не
беден. Марсельский порт никогда не возродится. Нарбонн навсегда убил его.
- Но от Марселя далеко до
прибрежного Ливана – заметил Батикус.
- Чем дальше, тем лучше. Три года
назад я потерял сына – он погиб с Восточным флотом в Фоул-Бее, у Береники. У
него были такие же глаза, как у тебя. У тебя и твоей обрезанной обезьяны!
- Но – благородный! Мой капитан!
Адмирал! Отец мой – как мне вымолить у тебя прощение?
Молодой человек бросился вперёд,
в колени другого, желая целовать ему ноги. Квабил изобразил, что даёт юноше
затрещину, но рука его легко легла на склонённую перед ним голову.
- Ну! Сядь, парень. Сядь
нормально. Всякий мальчик должен однажды сказать именно такие слова. Ты слышал,
Сулинор?
- Я догадался, как только увидел
его, что всё это связано с вашей схожестью. Тебе не стоит так часто уходить от
прямых обязанностей ради помощи охромевшим уткам.
- Ты сам видишь, что ей нужна
обвязка, Манго.
- Так же, как и лохани из Тира в
прошлом месяце. Ты толковал с ними, дойдут они до Нарбонна или нет с таким
днищем, как будто это твоё дело! Но завтра он получит рабочую партию, Красный.
Батикус снова пустился в
благодарствования. Человек Реки остановил его.
- Хвали Богов – сказал он. Пять –
четыре года тому назад, я вполне мог бы встретить тебя где-нибудь в Мраморном
море, в безлунную ночь, с пятьюдесятью молодцами с Реки.
Батикус подмигнул в сторону крюков
с карабинами на рее: они могли схватить груз или сбросить груз по единому слову
команды.
- Ты вполне мог бы обнаружить
между гребцами одну-две свинки прилетевшего снаружи неучтённого балласта –
сонно сказал он.
- А как насчёт моих абордажных
сетей? – хмыкнул собеседник.
- Сожжены – с пятидесяти ярдов. А
иначе для чего мне огненные стрелы?
- Зашипели, завоняли, потухли. Я
обложен мокрыми водорослями. Думай ещё.
Они направили пальцы друг на
друга, словно мальчишки, пулявшиеся оливковыми косточками на причале позади
них.
- Давай – давай сын мой! Не
поддавайся пиратам! – вскричал Квабил.
Батикус размашисто покрутил
кистью правой руки.
- При таком обороте – отпарировал
он – я обращусь к сводным братьям - конным пращникам с отцовой родины на
островах.
Сулинор поднял руку с открытой
ладонью.
- Победил – сказал он. – Скажи
мне, правда ли, что эти твои демонические балеарские пращники умеют остановить
быка броском снаряда в рог?
- В любой из рогов по вашему
выбору. Отец мой держит ферму у Картахены. Они приезжают к нам летом, за
работой. В моей команде таких десять человек.
Сулинор икнул и вальяжно погладил
себя по животу.
- Очень разумно. Пиратство должно
быть уничтожено! Рим велел так. Я делаю так.
- Вижу – засмеялся юноша. – Но
скажи мне, почему ты оставил рабо… понтийскую торговлю, о Стратиг?
- То море, оно как винный мех.
Только одно горлышко. Это неприятно тревожило меня. Так я пошёл в египетские
рейсы, к Квабилу.
- Но почему ты теперь на Флоте?
Ведь работа с зерном выгоднее?
- Так я и думал сделать. Но
зимой, на Мальте, я болел дизентерией, и Павел ухаживал за мной.
- Постоянно бормотал и накладывал
руки – сказал Квабил, и сам пробормотал что-то о фессалийском шарлатанстве со
змеями, случившемся на острове[25].
- Сам-то ты не болел, Квабил. Когда
мне стало лучше, и Павел в очередной раз мыл меня, он спросил – в порядке ли
моё гражданство? Сам он был римский гражданин. Что-ж, и так, и эдак. Как второй
в команде на зерновозе, я, по должности, был им – мог подписывать счета и всё
такое прочее. Но теперь, на берегу, когда мой корабль погиб – сказал он мне – я
вернулся к прежнему страу… - статусу – из экстра-провинш…- провинциального-
Дака в скиш…- ских.. – скифа, кем – думаю, так – была моя матушка. Неловко, да?
Всё Срединное море гудит, как эхо в публичной бане, когда человек в розыске.
- Сулинор опрокинул и снова
наполнил чашу. Вино, наконец, пробрало его массивный организм.
- Но, как я уже говорил, на Флоте
в наши дни каждый становится римлянином с правами – без ходатайства с
двадцатилетним ожиданием. И Павел сказал мне: «Служи Цезарю. Ты не холст, я не
смогу перекроить тебя до неузнаваемости[26].
Но если ты будешь служить Цезарю, то защитой тебе станет хоть какой-то закон».
Он сказал это так, словно говорил с варваром. Я был слаб, но и тогда мог
сломать ему спину голыми руками. Я сказал ему это. «Никак не сомневаюсь –
ответил он. – Но зачем говорить о пустяках. Если ты найдёшь убежище на Флоте
Цезаря, у тебя будет время подумать. Потом, может быть, мы встретимся снова и
продолжим наши разговоры. Но на это Божья воля. И ещё одно, что важно теперь
для тебя: если ты пойдёшь на службу, то избавишься от страха, терзавшего тебя
всю прежнюю жизнь.»
- Он был прав? – спросил Батикус,
прервав наступившее молчание.
- Он был прав. Я никогда не
говорил об этом, но он знал. Он знал! Огонь – меч – море – даже пытка: об этом
не думаешь слишком часто. Но Звери! О. Только не Звери! Мальчишкой я дрался
насмерть с двумя волками на песчаной отмели. Смотрите!
Он обнажил шею и грудь.
- Они травили Павла овчарками,
однажды и где-то – из-за его философии. И он собрался к Цезарю – он ехал к
Цезарю! И он – он – мыл меня, лежавшего в дизентерии!
- Матерь Карфагенская, ты никогда
не говорил мне об этом! – сказал Квабил.
- Не рассказал бы и теперь, не
будь вино таким крепким.
[1] Если крысы портили груз, капитан оплачивал ущерб, но, если мог доказать, что
держал на зерновозе кошек – не оплачивал.
[2] Хлеб намок и стал бродить. Может перебродить в непригодную ни для чего массу.
[3] Это означает, что капитан купил кожи за свой счёт и везёт их на продажу – за
счёт грузоотправителя, не уплачивая фрахта. Приработок, обыкновенное дело.
[4] Работорговля.
[5] Пиратство.
[6] Фрежюс
[7] 20-21 сентября, осеннее равноденствие – 22-23 числа.
[8] Финикийцы основали Карфаген; видимо, он был для них святым местом.
[9] и, отойдя в сторону, говорили между собою, что этот человек ничего, достойного
смерти или уз, не делает. И сказал Агриппа Фесту: можно было бы освободить
этого человека, если бы он не потребовал суда у кесаря. Посему и решился
правитель послать его к кесарю (Деян.26:31-32). Далее речь идёт о путешествии
св. Павла в Рим, по канве «Деяний апостолов».
[10] и, переплыв море против Киликии и Памфилии, прибыли в Миры Ликийские. Там
сотник нашел Александрийский корабль, плывущий в Италию, и посадил нас на него
(Деян.27:5-6).
[11] Медленно плавая многие дни и едва поровнявшись с Книдом, по причине
неблагоприятного нам ветра, мы подплыли к Криту при Салмоне. Пробравшись же с
трудом мимо него, прибыли к одному месту, называемому Хорошие Пристани, близ
которого был город Ласея (Деян.27:7-8).
[12] Но как прошло довольно времени, и плавание было уже опасно, потому что и пост
уже прошел, то Павел советовал, говоря им: мужи! я вижу, что плавание будет
с затруднениями и с большим вредом не только для груза и корабля, но и для
нашей жизни. Но сотник более доверял кормчему и начальнику корабля, нежели
словам Павла. А как пристань не была приспособлена к зимовке, то многие давали
совет отправиться оттуда, чтобы, если можно, дойти до Финика, пристани
Критской, лежащей против юго-западного и северо-западного ветра, и там
перезимовать (Деян.27:9-12).
[13] Откуда в Марселе арлезианки? Не совсем ясное место.
[14] Подул южный ветер, и они, подумав, что уже получили желаемое, отправились, и
поплыли поблизости Крита. Но скоро поднялся против него ветер бурный,
называемый эвроклидон. Корабль схватило так, что он не мог противиться ветру, и
мы носились, отдавшись волнам (Деян.27:13-15).
[15] Чтобы снизить скорость.
[16] И, набежав на один островок, называемый Кла́вдой, мы едва могли удержать
лодку. Подняв ее, стали употреблять пособия и обвязывать корабль; боясь же,
чтобы не сесть на мель, спустили парус и таким образом носились
(Деян.27:16-17).
[17] На другой день, по причине сильного обуревания, начали выбрасывать груз,
а на третий мы своими руками побросали с корабля вещи. Но как многие дни не
видно было ни солнца, ни звезд и продолжалась немалая буря, то наконец исчезала
всякая надежда к нашему спасению (Деян.27:18-20).
[18] И как долго не ели, то Павел, став посреди них, сказал: мужи! надлежало
послушаться меня и не отходить от Крита, чем и избежали бы сих затруднений и
вреда. Теперь же убеждаю вас ободриться, потому что ни одна душа из вас
не погибнет, а только корабль. Ибо Ангел Бога, Которому принадлежу я и
Которому служу, явился мне в эту ночь и сказал: «не бойся, Павел! тебе
должно предстать пред кесаря, и вот, Бог даровал тебе всех плывущих с тобою».
Посему ободритесь, мужи, ибо я верю Богу, что будет так, как мне сказано.
(Деян.27:21-25)
[19] В четырнадцатую ночь, как мы носимы были в Адриатическом море, около полуночи
корабельщики стали догадываться, что приближаются к какой-то земле, и, вымерив
глубину, нашли двадцать сажен; потом на небольшом расстоянии, вымерив опять,
нашли пятнадцать сажен. Опасаясь, чтобы не попасть на каменистые места, бросили
с кормы четыре якоря, и ожидали дня (Деян.27:27-29).
[20] Когда же корабельщики хотели бежать с корабля и спускали на море лодку, делая
вид, будто хотят бросить якоря с носа, Павел сказал сотнику и воинам: если
они не останутся на корабле, то вы не можете спастись. Тогда воины отсекли
веревки у лодки, и она упала (Деян.27:30-32).
[21] Перед наступлением дня Павел уговаривал всех принять пищу, говоря: сегодня
четырнадцатый день, как вы, в ожидании, остаетесь без пищи, не вкушая ничего.
Потому прошу вас принять пищу: это послужит к сохранению вашей жизни; ибо ни
у кого из вас не пропадет волос с головы. Сказав это и взяв хлеб, он
возблагодарил Бога перед всеми и, разломив, начал есть. Тогда все ободрились и
также приняли пищу. Было же всех нас на корабле двести семьдесят шесть душ
(Деян.27:33-37).
[22] Насытившись же пищею, стали облегчать корабль, выкидывая пшеницу в море. Когда
настал день, земли не узнавали, а усмотрели только некоторый залив, имеющий отлогий
берег, к которому и решились, если можно, пристать с кораблем. И, подняв якоря,
пошли по морю и, развязав рули и подняв малый парус по ветру, держали к берегу.
Попали на косу, и корабль сел на мель. Нос увяз и остался недвижим, а корма
разбивалась силою волн (Деян.27:38-41).
[23] Воины согласились было умертвить узников, чтобы кто-нибудь, выплыв, не убежал
(Деян.27:42).
[24] Но сотник, желая спасти Павла, удержал их от сего намерения, и велел умеющим
плавать первым броситься и выйти на землю, прочим же спасаться кому на
досках, а кому на чем-нибудь от корабля; и таким образом все спаслись на землю
(Деян.27:43-44).
[25] Когда же Павел набрал множество хвороста и клал на огонь, тогда ехидна, выйдя
от жара, повисла на руке его. Иноплеменники, когда увидели висящую на руке его
змею, говорили друг другу: верно этот человек – убийца, когда его,
спасшегося от моря, суд Божий не оставляет жить. Но он, стряхнув змею в
огонь, не потерпел никакого вреда (Деян.28:3-5).
[26] В Деяниях (18:3) написано, что ремеслом молодого Павла было изготовление
палаток.